Имя русского собирателя фольклора, языковеда и учителя Василия Ярошенко заслуженно связывают с Азией, но с южной – чаще, чем с северной. А между тем Ярошенко имеет честь быть одним из первых собирателей чукотского фольклора. Более того, в конце жизни он стал самым вдумчивым, яростным и радикальным защитником чукотского народа и его культуры от европейского варварства.
ТЕКСТ >> ОЛЬГА МАКАРОВА
ФОТО >> ОЛЬГА МАКАРОВА
|
|
Буддийская река
Слова «здесь Бирма, и она не похожа на другие земли» Киплингу нашептали золотые колокольчики с макушек высоких пагод. Но известный русский исследователь И.П. Минаев, в 80-х годах XIX века прочесавший полстраны в поисках старинных рукописей, нашел, что Бирма удивительно напоминает Поволжье. В верхнем течении Иравади впечатлительный путешественник писал: «Забываешь даже, что находишься у самых тропиков. Мне все кажется, что я на Волге, и эти деревушки – русские-поселки, и htis (верхушки пагод) – православных храмов золоченые макушки... А река величественна. Тихо катит свои волны». Строки Б.Б. Гребенщикова на этом фоне покажутся оправданными:
Мандала с махамудрою
Мне светят свысока.
Ой, Волга, Волга-матушка,
Буддийская река.
Вот в эти-то благословенные края, отмеченные необъяснимым сходством с волжским побережьем, прибыл в 1916 году Василий Ярошенко.
Личность уникальная. Человек, у которого столько было отнято в радостном детском возрасте, когда самое время впитывать в себя красоту окружающего мира – в четыре года он ослеп, – и который сумел столько прочувствовать, узнать, полюбить, передать зрячим и научить других слепых.<
|
|
|
Курянин во мгле
Ерошенко родился в крестьянской семье в селе Обуховка в Курской губернии 31 декабря 1889 года. Справная крестьянская семья в то время – это трудовая семья с большим хозяйством. У четы Ярошенко семеро детей и дом их, с лавкой для торговли всякой всячиной, не уступает по размерам современному коттеджу, разве что нет в нем центрального отопления. И нигде его нет. А жаль. Когда в четыре года мальчик заболел корью, набожная тетка отнесла его в церковь для окропления святой водой. Дело было зимой. Церкви, как известно, не отапливались, и результатом стали воспаление легких и полная слепота.
Даже представить себе не могу, как это страшно: ты уже видел яркие краски мира – и оказался в полной темноте. Ребенок в четыре года не может осознать свою слепоту – для него мир неожиданно потух, а чернота была наполнена грозными звуками, острыми углами и резкими дуновениями.
Мальчик сидел в дальнем углу и плакал. Мать выводила его на центр избы и затем во двор. Она учила его обращению с огнем, ножом и другими бытовыми предметами. Развитая в детстве память позволила потом Ерошенко пройденную однажды дорогу повторять затем не только без поводыря, но и без трости. Но нужна не только память, но и концентрация. Ерошенко говорил, что расстояние он определяет по усталости мышц, а ориентируется по отраженному звуку, колебаниям воздуха, теплу.
И мальчик обрел такую уверенность в движениях, такую чувствительность, что начал самостоятельно выходить на улицу. И что дальше? В крестьянской семье слепой – обуза, даже и обладающий определенными трудовыми навыками. Дети на улице жестоки, и иной, не похожий на них сверстник, для них – в лучшем случае повод для насмешек, а в худшем – источник заразы, которого следует сторониться. А вдруг со мной случится то же самое? Взрослые тоже недалеко ушли: самостоятельность Васи Ерошенко была для них источником суеверного страха. «Темный», а ведет себя, как обычный человек. Вот и выходило так, что единственный путь для слепого был – в странствующие «кобзари».
«Девяти лет, – писал в своих воспоминаниях Ерошенко, – я был послан из деревни, чтобы научиться чему-нибудь в школе слепых. Это было учебное заведение, огороженное от всего мира, нам не только запрещалось самим выходить за ограду, но даже в каникулы нас не отпускали домой. Днем и ночью мы были под надзором». Иными словами, это был приют, богоугодное заведение, построенное на пожертвования. Руководил им отставной кавалерийский полковник.
В школе учили читать и писать шрифтом Брайля, музыке и ремеслу – делать щетки, плести корзины, переплетать книги. Это было единственное формальное образование, доступное слепому мальчику в то время. Ерошенко старался взять от школы как можно больше: пел в хоре и добился разрешения посещать занятия по классу рояля, хотя учили этому только девочек. И читал все, что было в библиотеке. Читал для себя, и читал вслух, собирая вокруг младших учеников. Иногда переделывая для своих маленьких слушателей то, что, по его мнению, написано неважно.
В 1908 году Ерошенко был принят в Московский оркестр слепых. Вакантных мест было много меньше, чем желающих, но конкурс 18-летний Василий выдержал. Оркестр выступал в ресторане «Якорь», и Василий играл там на гитаре. Ерошенко не собирался ограничиваться ресторанными выступлениями, он копил деньги на то, чтобы ехать в Музыкальную академию для слепых в Лондоне.
В 1912 году оркестр слепых поехал на гастроли на Кавказ. И у Василия в этом путешествии был брейлевский учебник эсперанто, по которому он занимался каждую свободную минуту. Эсперанто как раз недавно был изобретен варшавским врачом Людвигом Замменгофом, и на него возлагались большие надежды как на универсальный язык, который позволит людям общаться без переводчиков. Это было больше чем язык, но целое международное движение, братство, символом которого выбрали зеленую звезду. В Москве активно работала Анна Шарапова, которая перевела на эсперанто произведения Толстого и Лермонтова. Знакомство с ней зажгло на горизонте Ерошенко путеводную звездочку.
Почти сразу по возвращении с Кавказа Василий едет в Лондон учиться музыке. Анна Шарапова отправила телеграмму эсперантистам в Гамбург с просьбой встретить слепого юношу и посадить на английский пароход. И к поезду пришел человек с зеленой звездой на груди (правда, Василий ее все равно не видел). В Лондоне Ерошенко учится игре на скрипке сразу в двух учебных заведениях, берет уроки английского языка и постоянно сидит в библиотеках. Когда оказывается, что нужной книги, напечатанной точечно-рельефным шрифтом, не существует, с товарищами он нанимает безработного актера читать им литературу. Неожиданно Ерошенко исключают из обоих учебных заведений.
Почему? За встречи с князем Кропоткиным. Великого анархиста Англия терпела, а вот его последователей решила проучить. Впрочем, в своих воспоминаниях Ерошенко сказал, что Кропоткин произвел на него впечатление человека, способного бунтовать только на бумаге. Слепой ввиду своей слепоты не попал под обаяние отца анархизма.
«Ночь, – писал Ерошенко, – научила меня сомневаться всегда и во всем и не верить ни учителям, ни самым большим авторитетам... Я не верю, что бог милостив, а дьявол зол и коварен. Я не верю правительству, а также обществу, которое ему доверяет... Мой девиз: все подвергай сомнению!» Он еще и с Рабиндранатом Тагором поспорит в Индии, оспаривая утверждение гуру о том, что «западная цивилизация материальная, а культура Индии – чисто духовная». Но это будет потом, в 1917 году.
|
Восточные сказки
После исключения из колледжа Ерошенко еще полгода живет в Лондоне и занимается самообразованием. Он самостоятельно изучает бирманский, малайский, бенгали, тайский... Последний он выучил за две недели, по английскому учебнику.
В 1914 году Ерошенко вернулся в Россию, однако уже несколько месяцев спустя отправился в Японию. Конечно, помогли эсперантисты. Ерошенко поступил в Токийскую школу слепых. Здесь он даже оказался в привилегированном положении – ему выделили отдельную комнату, а японский язык ему преподавал профессор, говоривший по-русски. Также Василий изучал психологию и восточную медицину. Токийская школа слепых вообще уделяла большое внимание подготовке массажистов. Чуткие руки, умеющие читать книгу и извлекать звук из музыкального инструмента, также чутко смогут общаться и с человеческим телом.
Узкие и извилистые улицы дождливого Лондона сильно отличались от широких прямых улиц солнечного Токио. Ерошенко говорил, что поводырем ему служит солнце. Солнце может быть впереди или сзади, но оно всегда с тобой и всегда указывает правильную дорогу. Может быть, от желания чувствовать тепло солнечного света возникла манера Ерошенко никогда не смотреть вниз. Правда, что толку слепому глядеть под ноги?!
Через полтора года после своего прибытия в Японию была опубликована первая новелла Ерошенко, написанная сразу на японском языке – «Рассказ бумажного фонарика». Это история любви слепого юноши к гейше в шуршащем шелковом кимоно, которая играла в ресторане на сямисене. Хорошая девушка отвергла любовь хорошего человека только потому, что он слепой. Это была история юношеской влюбленности самого Ерошенко. Девушку его грез звали Итико Камитика, она была журналистка, молодая, экстравагантная и отрицавшая устаревшие (как ей казалось) каноны поведения. Но ее интересовал другой мужчина, а для Ерошенко она осталась единственной музой.
Вскоре появился второй рассказ, и затем вышла статья Ерошенко «Женские образы в современной русской литературе». Это было новое для Василия направление движения – на этот раз навстречу Родине. Эта дорога и приведет его потом к записи чукотских сказок. А пока статьи о русской литературе у него начали заказывать самые разные журналы Японии.
Ерошенко пробовал себя как педагог – учил других студентов Токийской школы слепых ориентироваться в пространстве. Я уже говорила о его удивительной независимости движений. Он писал настолько разборчиво и красиво, что его издатели говорили: «Мы получили ваш рассказ – это записанный кем-то текст, подписанный Вами. Почерк очень красивый и почти ничего не пришлось исправлять». Но споры с Кропоткиным аукнулись и в Японии – глобализация полицейских преследований значительно опережала по широте и эффективности экономическую глобализацию. Назойливое внимание полиции надоедает Ерошенко, и он уезжает из Токио. Путешествует по стране, зарабатывает себе на жизнь игрой на сямисене. Как-то незаметно он пересек границу и попал в Сиам (Таиланд), а оттуда в Бирму.
До него слепых детей здесь даже не учили читать, считалось, что бирманский язык слишком трудный. И Ерошенко начал с того, что пересказывал детям на свой лад местные легенды. Это был еще один шаг навстречу сказкам. Но и тут не нужен был начальству учитель-анархист из русских. Из школы его «попросили». Ерошенко приехал в Калькутту. Там русских в этот момент вообще не осталось, даже консул куда-то исчез. Преподавать в Калькуттской школе для слепых Ерошенко не позволили – британские колониальные власти очень боялись распространения «коммунистической заразы». Из страны тоже не выпускали, даже на японский корабль сесть не разрешили.
Ерошенко тайком уехал в Бомбей. Деньги зарабатывал музыкой и песнями. Как всегда, не теряет времени даром: записывает по-японски индийские народные сказания о приключениях царя Викрамадитьи и волшебника Веталы и пытается наладить обучение слепых. Но после нового ареста его отправляют в Японию через Сингапур, где один из журналистов незаметно передал Ерошенко одежду кули, накладную косу и краску для лица. Кто мог предположить, что слепой сумеет переодеться, загримироваться и под видом китайского носильщика покинет борт военного корабля в Шанхае! Даже гитару заберет с собой. Но обмануть бдительность российских служб не удается, пришлось вернуться-таки в Японию, по крайней мере, там он известен в научных и литературных кругах. Выходят два сборника его сказок. И наконец – какой круг! – его арестовывают как делегата Второго съезда Социалистической лиги Японии и высылают из страны во Владивосток.
|
|
|
Еще один круг
Чиновник Приамурского временного правительства, которому с рук на руки передали «писателя с опасными мыслями», спросил его:
– Кажется, Вы социалист? Надеюсь, не большевик.
Ерошенко ответил уклончиво:
– Большевизм я пока только изучаю.
Во время Гражданской войны Владивосток – буфер, промежуточная станция, на которой можно зависнуть между небом и землей. И принимавший Ерошенко чиновник не выбирал ни белого, ни красного знамени. Знамя Временного правительства его вполне устраивало. К слепому писателю он отнесся снисходительно. Ерошенко прожил некоторое время в доме председателя местного общества эсперантистов, а потом отправился туда, куда стремилось его сердце – в революционную страну. Но путь перед ним был неблизкий.
До Евгеньевки Ерошенко ехал с белыми офицерами-семеновцами, с которыми он чуть не нажил себе неприятности, заявив, что «большинство японцев считают Семенова доверчивым дураком». Из Евгеньевки до Уссури он добирался, забравшись в пустой товарный вагон, который перегоняли японцы. Затем ему удалось попасть на поезд, принадлежащий Советской России, но в Имане его задержали. И хотели бы поверить советские комиссары истории слепого, но уж слишком невероятной она показалась. Ерошенко не разрешили проезд.
Вернувшись во Владивосток, который все еще был ни белым, ни красным, Ерошенко задумал снова перебраться в Китай. Вечно его вело и волокло кружными, обходными, самыми далекими путями! А в Китае Айлосянькэ – так в китайской транскрипции звучала его фамилия – уже стал знаменитостью. Известный китайский писатель Лу Синь стал переводчиком вышедших в Японии двух книг Ерошенко. В предисловии к сказкам он рассказал о замечательной судьбе слепого писателя. Его вскоре пригласили переехать в Пекин. Он поселился по соседству с Лу Синем и наконец-то нашел близкого себе по духу человека. Ерошенко преподавал в Пекинском университете и Институте языков мира. Для поездок по городу университет выделил ему персонального рикшу. Конечно, Ерошенко не мог ехать на человеке. Они шли по улице рядом, Ерошенко практиковался в разговорном языке, а позади катилась пустая повозка.
Наконец ностальгия Ерошенко приняла такую тяжелую форму, что он уехал из столь благожелательного к нему Китая на международный конгресс эсперантистов в Хельсинки. А оттуда… Оказавшись в родной Обуховке, Ерошенко не мог надолго задержаться там. Он был японским писателем, переведенным на китайский язык, он был специалистом по восточным языка, по обучению слепых, по игре на сямисэне… Что из этого было применимо в деревне? Ерошенко поселился в Москве и поступил переводчиком в Коммунистический университет трудящихся Востока. Он переводил на японский язык книги и статьи Ленина, а затем начал писать собственные статьи о положении слепых.
Так он проработал три года, и все сильнее горело в нем желание помогать обездоленным. Ерошенко даже пытался попасть на работу в колонию прокаженных, но в этой просьбе ему отказали. Тогда он поставил перед собой другую задачу – помочь слепым, которые живут в отдаленных местах в суровых климатических условиях.
|
Чукотское чудо
В 1928 году Ерошенко уехал на Чукотку для организации школы для слепых. И жил он на Чукотке так же уверенно, независимо и естественно, как жил в Москве или Пекине. Собирал детей, изучал чукотский фольклор.
Однажды Ерошенко услышал, что неподалеку, километрах в семидесяти, есть человек, который нуждается в нем. Ерошенко сел в собачью упряжку и поехал, доверившись своей зеленой путеводной звезде и инстинктивной собачьей мудрости. А она как раз не была рассчитана на присутствие слепого неопытного каюра. Упряжка попала в буран. Собаки убежали. Чтобы отгородиться от ветра, Ерошенко поставил стоймя нарты. Больше сделать он ничего не мог, оставалось только ждать чуда и сочинять сказку.
Сказка была о том, как заснул человек и приснилось ему, что плывет он в лодке не по морю, а по небу. И такой он сильный и могучий, что даже гнев разбушевавшегося моря ему нипочем. В этот момент кит взмахнул хвостом и сбил лодку с неба. Лодка упала в море и была поглощена морской пучиной. Но человека в лодке не было. Потому что пока человек спал на берегу и видел про себя сны, море унесло его лодку. И, проснувшись, маленький и слабый человек бегал по берегу и беспомощно махал руками. Зачем тебе, сильное и могучее море, нужна лодка слабого человека? Почему великий должен быть жестоким? – закончил сказку Ерошенко.
И великая белая тундра прониклась уважением к сильному духом. Мать-природа была не так слепа и безжалостна, чтобы отнимать у него жизнь. Вожак упряжки вернулся по следам к нартам и откопал своего хозяина.
Вернувшись с Чукотки, где он прожил 1929 и 1930 годы, Ерошенко написал несколько очерков для выходящих на эсперанто журналов. Рассказов юмористических по стилю и жутких по сути. Антикоммунистических рассказов, написанных в 1930-е годы человеком, который десять лет назад жадно стремился донести слово Ленина до японского читателя. Рассказов о мстительности и бессмысленной жестокости европейски образованных людей, которые особенно ярко заметны в сравнении с искренностью и добротой чукчей. О том, что убивать людей – глупо, а гордиться этим – фатально глупо. Поэтому-то европейски образованные люди, которые изобрели охотничье ружье, моторную лодку, швейную машину, граммофон и многие другие вещи, полезные даже в тундре, намного глупее чукчей.
О том, что не напрасно чукчи называют себя «Настоящими людьми». Людей других национальностей они называли по именам или просто люди. А Ерошенко чукотские знакомые называли «Кокомэй», что означает «чудо».
|
|
| |
|
